Именно подобные влажные мечты лежали в основе двух очень разных войн: российской войны против Украины и американо-израильской — против Ирана, описанной в Foreign Affairs. Политические системы, исторические траектории и моральные позиции Украины и Ирана не одинаковы. Украина защищается от войны имперского завоевания. Иран — авторитарная республика, чья региональная политика давно вызывает тревогу у соседей и противников. И всё же оба случая показывают общий стратегический механизм: внешняя агрессия не всегда ослабляет государство, против которого она направлена. При определённых условиях она может сделать его жёстче.

Результатом не становится моральное очищение. Война не превращает коррумпированное государство в чистое, авторитарный режим — в либеральный, а расколотое общество — в навсегда объединённую нацию. Она делает нечто более неоднозначное. Она ускоряет институциональную адаптацию. Она повышает роль структур безопасности. Она меняет условия принадлежности к нации. Она даёт правительствам новые инструменты принуждения, а обществам — новые причины терпеть их. Она может создавать более способные государства, но также и более суровые.

Поэтому Иран и Украину полезно рассматривать вместе не потому, что они эквивалентны, а потому, что они демонстрируют две версии трансформации государства в условиях войны. В Иране война подталкивает Исламскую Республику от революционного самооправдания к националистическому прагматизму государства безопасности. В Украине российское вторжение подталкивает постсоветскую республику к более милитаризованной, национально консолидированной, внешне зависимой и внутренне напряжённой форме государственности.

Обе страны пережили войны, которые должны были выявить их искусственность или хрупкость. Но выживание имеет цену. Центральный вопрос теперь состоит не только в том, смогут ли эти государства сохраниться. Вопрос в том, какими государствами они становятся.

Пределы войны принуждения

Первый урок состоит в том, что военное давление может потерпеть неудачу даже тогда, когда наносит огромный ущерб.

Первоначальные цели России в Украине строились на политическом предположении: Украина не является полностью консолидированным государством, и её правительство рухнет под ударом вторжения. Это предположение оказалось ошибочным. Украинские институты не распались. Армия продолжила сражаться. Местное самоуправление, волонтёры, гражданское общество и внешние партнёры помогли удержать государство там, где формальных возможностей не хватало. Война подтвердила существование украинской политической нации убедительнее, чем это могла сделать любая довоенная декларация.

Иранский кейс следует иной, но родственной логике. В изложении Foreign Affairs США и Израиль ожидали, что военные удары, обезглавливание руководства, экономическое давление и морская блокада смогут нанести Исламской Республике смертельный удар. Но атака не привела к краху режима. Напротив, она ускорила поколенческий и институциональный переход, который уже происходил внутри Ирана. Государство поглотило шок, реорганизовало принятие решений и представило само выживание как стратегический успех.

Эти результаты не означают, что сила не имеет значения. Украина пережила колоссальные разрушения; Иран, в сценарии Foreign Affairs, также несёт тяжёлый военный и экономический ущерб. Но война принуждения может политически провалиться, если она неверно понимает, как общества реагируют на экзистенциальное давление. Население, недовольное собственным правительством, всё равно может сплотиться против внешнего нападающего. Государство со слабыми институтами может импровизировать под огнём. Режим, от которого ждут краха, может использовать войну для консолидации.

Парадокс в том, что войны, начатые для выявления слабости, иногда производят противоположный результат: более жёсткое государство с более сильной претензией на лояльность общества.

Жертва агрессии без презумпции невинности

Признание агрессии не требует идеализации жертвы. В изложении Foreign Affairs Иран является объектом внешней военной агрессии. Это имеет значение. Бомбардировки, блокада и попытка уничтожить руководство государства могут вызвать национальную мобилизацию даже среди граждан, которые не любят режим. Авторитарное правительство может получить временную легитимность не потому, что стало справедливым, а потому, что воспринимается как защитник страны.

Случай Украины также требует аналитической дисциплины. Российское вторжение — это нападение на украинский суверенитет и национальное существование. Но статус Украины как жертвы не устраняет её внутренних проблем. Коррупция остаётся центральной угрозой легитимности военного времени. Мобилизация выявила классовое неравенство, административные злоупотребления и недоверие к рекрутинговым структурам. Отношение к национальным меньшинствам, языковая политика и отношение к гражданам за границей остаются политически чувствительными вопросами. Война укрепила украинскую идентичность, но также сузила пространство для неоднозначности.

Это различие принципиально. Государство может быть несправедливо атаковано и при этом иметь серьёзные внутренние дефекты. Более того, война часто делает эти дефекты более значимыми. Коррупция в мирное время — это провал управления. Коррупция во время войны становится нарушением договора о жертве. Неравная мобилизация в мирное время была бы юридической проблемой; во время войны она становится моральным разломом между теми, кто рискует жизнью, и теми, кто может избежать риска.

Та же логика в иной форме применима к Ирану. Внешняя агрессия может усилить националистическую легитимность режима, но она не делает режим подотчётным, либеральным или благожелательным. Он может стать более компетентным в одних сферах именно тогда, когда становится более принудительным в других.

Статус жертвы объясняет, почему общества мобилизуются. Он не доказывает, что возникающее государство является справедливым.

Война и экономика выживания

Экономическое измерение является центральным в обоих случаях. Война меняет не только границы и армии, но и экономическую основу государственной власти.

Украинская военная экономика строится на сложном сочетании внутренней устойчивости, огромных оборонных расходов, внешней финансовой поддержки, разрушенной инфраструктуры, дефицита рабочей силы, перемещения населения и будущих потребностей восстановления, которые намного превышают национальные ресурсы. Государство осталось функциональным, но не самодостаточным. Его бюджет, валютная стабильность, военные возможности и перспективы восстановления в значительной степени зависят от западной поддержки.

Эта зависимость не является только слабостью. Она также является частью украинской большой стратегии. Украина ищет суверенитет через интеграцию. Её экономическое выживание зависит от того, насколько неотделимой она станет от европейской архитектуры безопасности, финансов и институтов. Чем глубже Украина встроена в Европейский союз, оборонное планирование вокруг НАТО, западные потоки капитала и механизмы восстановления, тем труднее России изолировать или уничтожить её.

Но эта стратегия создаёт уязвимости. Военная экономика Украины зависит от усталости доноров, избирательных циклов в странах-союзниках, условий международных институтов и внутренней политики антикоррупционных реформ. Государство должно финансировать оборону, сохранять социальную стабильность, восстанавливать инфраструктуру и поддерживать общественное доверие, одновременно требуя от граждан длительной жертвы. Если внешняя помощь замедлится или если общество увидит, что реконструкционные средства захватываются коррупционными сетями, политические основы военной солидарности ослабнут.

Экономическая стратегия Ирана движется почти в противоположном направлении. В изложении Foreign Affairs Тегеран приходит к выводу, что реинтеграция в западноцентричную финансовую систему ненадёжна или невозможна. Обещание снятия санкций больше не является якорем политики. Вместо этого Иран движется к экономике сопротивления, стратегической географии и незападного выравнивания. Ормузский пролив становится не только вопросом безопасности, но и экономическим инструментом. Китай становится не просто дипломатическим партнёром, а потенциальной опорой восстановления и долгосрочной устойчивости.

Контраст резкий. Украина стремится выжить через углубление интеграции с Западом. Иран стремится выжить через снижение зависимости от западного одобрения и превращение географии, энергетического давления и партнёрства с Китаем в стратегические активы. Экономика Украины зависит от доступа. Стратегия Ирана зависит от рычага давления.

Обе модели рискованны. Украинская модель может породить зависимость без полных гарантий безопасности. Иранская модель может дать автономию ценой изоляции, инфляции, технологического отставания и социальной усталости. Ни одна из них не является нормальной экономикой. Обе являются экономиками, организованными вокруг войны.

Национализм как инструмент управления

Война меняет смысл национальной принадлежности. В Иране, согласно аргументу Foreign Affairs, новое руководство Исламской Республики смещает основу легитимности от революционной идеологии к национальной обороне. Вопрос теперь заключается не только в том, достаточно ли граждане исламские или революционные. Вопрос в том, достаточно ли они иранцы. Это не делает государство либеральным. Это делает его более националистическим. Режим ищет более широкую социальную базу, представляя себя не столько хранителем революции, сколько защитником Ирана.

Украина пережила сопоставимый, но иной сдвиг. До 2022 года украинская идентичность часто обсуждалась через язык, регион, память и геополитическую ориентацию. После полномасштабного вторжения принадлежность стала более поведенческой. Центральный вопрос всё чаще звучит так: что человек сделал для войны — служил, донатил, волонтёрил, оставался, работал, заботился, восстанавливал, адвокатировал или жертвовал?

Это усилило национальную сплочённость. Но это также создало новые иерархии легитимности. Солдаты, ветераны, волонтёры и люди, живущие под обстрелами, получают моральный авторитет. Граждане за границей, мужчины, избегающие мобилизации, русскоязычные, жители оккупированных территорий и меньшинства со сложными историческими отношениями с украинским государством могут сталкиваться с подозрением или давлением доказывать лояльность.

Национализм военного времени является одновременно инфраструктурой и фильтром. Он помогает обществам выживать. Но он также сужает определение того, кто полностью принадлежит к нации.

Иранский и украинский случаи показывают это с разных сторон. В Иране национализм помогает авторитарному государству выйти за пределы своей идеологической базы. В Украине национализм помогает угрожаемой республике консолидироваться против имперской агрессии. Но в обоих случаях национальная идентичность становится более требовательной, менее терпимой к неоднозначности и более тесно связанной с жертвой.

Принудительный поворот

Война расширяет претензию государства на тело гражданина. В Иране принудительный поворот виден в усилении аппарата безопасности, центральной роли Корпуса стражей исламской революции, контроле над информацией военного времени и трактовке несогласия через призму национального выживания. Государство может делать выборочные социальные уступки, но политическое несогласие остаётся ограниченным. Легитимность режима смещается от идеологической чистоты к компетентности в обороне и восстановлении, однако принуждение остаётся неотъемлемой частью его власти.

В Украине принуждение принимает иную форму. Украина политически отличается от Ирана, но мобилизация военного времени расширила принудительную способность государства. Ограничения на выезд, обеспечение призыва, военная бюрократия и власть мобилизационных структур изменили отношения между гражданином и государством. Легитимность этих мер зависит не только от военной необходимости, но и от справедливости.

Именно здесь Украина сталкивается с одним из самых серьёзных внутренних испытаний. Мобилизационная система, воспринимаемая как произвольная, коррумпированная или классово предвзятая, будет разрушать национальный проект, который она должна защищать. Государство, воюющее за независимость, всё равно должно отвечать на базовый вопрос: распределяются ли жертвы по закону и справедливости — или по деньгам, связям и степени беззащитности?

Проблема Украины не в том, что она мобилизует. Любое государство, борющееся за выживание, вынуждено мобилизовать. Проблема в том, становится ли мобилизация общей гражданской обязанностью или принудительным механизмом, углубляющим социальное раздражение.

Технологии и импровизация

Обе страны показывают, что более слабые государства могут компенсировать материальное неравенство через адаптацию. Иранская военная стратегия, представленная в Foreign Affairs, делает акцент на асимметричных инструментах: дронах, ракетах, рассредоточенных пусковых системах, ударах по радарной инфраструктуре, морском давлении и стратегическом использовании Ормузского пролива. Она не стремится к конвенциональному паритету с США или Израилем. Она стремится повысить цену нападения, усложнить планирование и не дать противнику добиться чистой победы.

Украина следовала схожей логике в войне против России. Она опиралась на дроны, распределённую разведку, гражданские технологии, интеграцию западного оружия, морские инновации и быстрое обучение на поле боя. Украинский оборонный сектор стал более экспериментальным, потому что дефицит ресурсов вынудил к эксперименту. Дешёвые системы, быстрые циклы доработки, волонтёрские закупки и обратная связь с фронта стали частью военной культуры страны.

Сходство не следует преувеличивать. Иранская модель встроена в авторитарное государство безопасности. Украинская модель во многом опирается на гражданское общество, частную инициативу, внешних партнёров и децентрализованную импровизацию. Но оба случая показывают один стратегический принцип: более слабое государство может выжить, если не позволяет более сильному противнику навязать тот тип войны, который ему выгоден.

Однако адаптация имеет политические последствия. Акторы, которые наиболее эффективно адаптируются в войне, получают влияние после неё. В Иране это Корпус стражей исламской революции и силовая технократическая элита. В Украине это могут быть армия, ветераны, оборонные предприниматели, волонтёрские сети и институты безопасности. Послевоенный политический порядок будет формироваться теми, кто доказал свою полезность под огнём.

Диаспора, миграция и демографический баланс

Главная стратегическая уязвимость Украины может заключаться не только в территории, но и в людях. Миллионы украинцев покинули страну или стали внутренне перемещёнными лицами. Это население одновременно является ресурсом и разломом. Украинцы за границей лоббируют, донатят, создают сети, влияют на европейское общественное мнение и сохраняют международную видимость войны. Но их долгосрочное отсутствие также ослабляет налоговую базу, рынок труда, демографию и будущие возможности восстановления.

Политика возвращения станет одним из самых сложных послевоенных вопросов Украины. Государство, которому нужны люди, может столкнуться с обществом, которое осуждает их за отъезд. Ветераны и гражданские, оставшиеся под угрозой, могут испытывать обиду к тем, кто построил более безопасную жизнь за границей. Те, кто уехал, могут отвечать, что спасали детей, поддерживали семьи, отправляли деньги и представляли Украину за рубежом. Оба утверждения могут быть правдой.

Если Украина превратит эмиграцию в моральное преступление, она может оттолкнуть именно то население, которое необходимо для восстановления. Если она проигнорирует обиду тех, кто остался и воевал, она углубит моральный раскол внутри страны. Управление этим разломом будет не менее важным, чем восстановление инфраструктуры.

Иран сталкивается с иной человеческой проблемой: социальной усталостью от санкций, инфляции, репрессий и войны. Его вызов — не массовый европейский исход украинского масштаба, а долгосрочная эрозия экономической уверенности и доверия поколений. Если государство не сможет превратить военную устойчивость в послевоенную компетентность, националистическая мобилизация может исчерпаться.

Поэтому обе страны сталкиваются со схожим испытанием: можно ли перевести солидарность военного времени в устойчивый послевоенный общественный договор?

Восстановление и легитимность

В Иране новое руководство ищет легитимность через демонстрацию компетентности: оборону, ремонт инфраструктуры, экономическое управление и национальное восстановление. Корпус стражей исламской революции и связанные с ним технократы должны доказать, что способны управлять экономикой так же эффективно, как, по их утверждению, они управляли войной.

Для Украины восстановление также станет тестом легитимности, но в других условиях. Стране потребуются внешний капитал, институциональные реформы, антикоррупционное правоприменение, возвращение рабочей силы, частные инвестиции и гарантии безопасности. Восстановление не будет просто экономической программой. Оно решит, кто получит выгоду от послевоенного периода.

Если восстановление будет захвачено олигархическими интересами, коррупционными сетями или политически связанными посредниками, моральный авторитет, накопленный во время войны, будет подорван. Если оно будет связано с прозрачными институтами, местной подотчётностью и европейской интеграцией, оно сможет укрепить государство глубже, чем одно лишь военное выживание.

Именно здесь европейский путь Украины имеет наибольшее значение. Вступление в ЕС — это не только геополитическая цель. Это механизм дисциплинирования послевоенного государства. Но он сработает только в том случае, если сами украинцы будут требовать, чтобы восстановление не стало наградой для инсайдеров.

Иранская модель восстановления, вероятно, будет более централизованной и более зависимой от государственных и окологосударственных акторов, а также от партнёрства с Китаем. Украинская модель будет более внешне контролируемой, более плюралистичной и более спорной. У каждой модели есть свои риски: Иран может закрепить авторитарный патронаж; Украина может воспроизвести коррупцию под прикрытием восстановления, финансируемого Европой.

Два более жёстких государства

Траектории Украины и Ирана остаются пока очень разными. Иран движется к более националистическому государству безопасности. Украина движется к более милитаризованной национальной республике, связанной с Европой. Иран ищет рычаги против западного порядка. Украина ищет выживание через более глубокое включение в него. Военная консолидация Ирана укрепляет авторитарный режим. Военная консолидация Украины укрепляет нацию под угрозой, но также расширяет принудительные возможности государства.

Сравнение полезно именно потому, что оно избегает ложной симметрии и ложной невинности. Обе страны показывают, что агрессия может не сломать цель, против которой она направлена. Обе показывают, что выживание может породить стратегическую уверенность. Обе показывают, что война смещает легитимность от идеологии или процедуры к результативности: государство должно защищать, снабжать, мобилизовать, коммуницировать и восстанавливать. Обе показывают, что национальная идентичность становится сильнее под ударом. И обе показывают, что государство, выходящее из войны, скорее всего будет жёстче, чем государство, которое в неё вошло.

Различие состоит в том, чему эта жёсткость служит. В Иране она может служить консолидации режима и региональному давлению. В Украине она может служить национальному выживанию и европейской интеграции. Но даже в Украине исход не гарантирован. Страна может победить внешнее господство и всё равно выйти из войны с более глубоким внутренним принуждением, нерешённой коррупцией, демографическим спадом и более узким пониманием принадлежности.

Вопрос, следовательно, не только в том, могут ли Украина и Иран пережить агрессию. Обе страны, каждая по-своему, уже показали, что могут. Более важный вопрос — что именно выживание позволит им оправдать.

Война даёт государствам новые полномочия, а обществам — новые мифы. Она также даёт им новые оправдания. Послевоенное будущее обеих стран будет зависеть от того, станут ли институты, построенные под огнём, инструментами обновления или постоянным механизмом контроля.