17 сентября Grizzly Research опубликовала расследование, согласно которому через российский Райффайзенбанк проходили внешнеторговые контракты на $1,19 млрд по товарам, подпадавшим под западные санкционные и экспортные ограничения. В эту сумму исследователи включили $106,75 млн поставок продукции, используемой в производстве вооружений.

Авторы расследования изучили российские таможенные записи с 2022-го по начало 2025 года и обнаружили более 25 тыс. операций общей стоимостью около $1,75 млрд, в документах по которым фигурировал регистрационный номер Райффайзенбанка. Около $1,19 млрд из них Grizzly относит к товарам, находившимся под различными западными экспортными ограничениями. Еще $106,75 млн пришлось на так называемые товары высокого приоритета — компоненты и оборудование западного производства, представляющие особый интерес для российского ВПК. Среди них фигурировали станки с ЧПУ, подшипники, интегральные схемы, сетевое оборудование и другая продукция двойного назначения.

Отдельно Grizzly нашла операции примерно на $49 млн с участием как минимум 33 компаний, которые к моменту сделок уже находились под санкциями. Еще более чувствительная часть расследования касается контактов сотрудников фонда с менеджерами банка под видом потенциальных клиентов. В одном случае речь шла о закупке американского сетевого оборудования с последующей поставкой части товара в Россию “для нужд СВО” и части — в Иран. В другом — об открытии счета фонду, который прямо заявлял о намерении закупать беспилотники для войны. Согласно опубликованным Grizzly материалам, сотрудники Райффайзенбанка не прекратили коммуникацию и обсуждали возможность обслуживания таких клиентов.

RBI отвергла выводы расследования, однако сама проблема российского бизнеса банка появилась задолго до отчета Grizzly. Reuters называет Райффайзен крупнейшим западным банком, все еще работающим в России; американские власти еще в 2024 году предупреждали группу о риске потерять доступ к долларовой системе.

При этом украинский Райффайзен Банк остается собственностью той же группы. На конец 2025 года RBI принадлежало 68,21% его акций, еще 30% — ЕБРР. Это не маленький филиал, который можно безболезненно закрыть: банк обслуживает около 2,5 млн клиентов, а его активы на середину 2026 года составляли 269,3 млрд гривен, что давало ему четвертое место в украинской банковской системе. В 2025 году украинский Райффайзен заработал 10,7 млрд гривен прибыли.

Именно здесь и возникает главный вопрос. Масштаб банка объясняет, почему его нельзя просто остановить. Он совершенно не объясняет, почему контроль над ним должен оставаться у RBI. Украина уже создала прецедент с Sense Bank Михаила Фридмана. В 2023 году санкции против владельцев системно важного банка не привели ни к ликвидации самого банка, ни к потере вкладов, ни к остановке обслуживания клиентов. Государство сменило собственника и сохранило работающий актив. Минфин прямо объяснял переход Sense Bank в государственную собственность необходимостью обеспечить стабильность банка и защитить вкладчиков после применения санкций к владельцам существенного участия.

Поэтому ссылка на системную важность Райффайзена выглядит особенно неубедительно. Sense Bank показал, что санкционная политика не сводится к выбору между двумя крайностями — “оставить все как есть” или “разрушить банк”. Существует третья модель: сохранить бизнес, инфраструктуру, клиентов и персонал, одновременно отделив актив от проблемного собственника.

У RBI до сих пор такого украинского санкционного статуса нет. И это уже не банковская, а политическая проблема. 

К тому же Киев однажды уже отступал в истории с Райффайзеном под прямым внешним давлением. В декабре 2023 года Австрия блокировала согласование очередного пакета санкций ЕС и добивалась исключения RBI из украинского списка “международных спонсоров войны”. После того как Украина приостановила статус RBI, Вена сняла свое возражение против двенадцатого санкционного пакета. Весной 2024 года Украина под давлением нескольких стран вообще отказалась от публичного списка международных спонсоров войны.

Получился довольно странный обмен ролями. Украина убеждает партнеров, что экономические интересы отдельных европейских государств не должны становиться основанием для исключений из санкционной политики. Но когда Австрия защищает один из крупнейших своих банков, Киев сам соглашается на исключение.

Сегодня эта история выглядит еще неприятнее, потому что RBI не удалось уйти из России и спустя четыре с половиной года полномасштабной войны. Сам банк сообщает о сокращении российского кредитного портфеля и депозитов, однако российская “дочка” продолжает работать. RBI в своих отчетах даже рассчитывает достаточность капитала по сценарию полной потери российского бизнеса, то есть группа давно технически готовится к такому варианту, но фактического выхода так и не произошло.

Причем российский Райффайзен оказался нужен не только самому банку. Он превратился в один из остающихся каналов связи российской экономики с международной финансовой системой. Именно поэтому российские власти препятствовали его продаже, а европейские и американские регуляторы годами требовали от RBI сокращать операции. Возникла парадоксальная ситуация: Москва заинтересована в сохранении Райффайзена в России, а Украина одновременно позволяет материнской структуре контролировать один из крупнейших банков у себя.

Райффайзен при этом не единственный пример того, как формально правильная корпоративная конструкция начинает расходиться с более широким смыслом санкций.

Похожая история возникла вокруг Kyivstar. Украина ввела десятилетние санкции против Михаила Фридмана, Петра Авена и Андрея Косогова. Фридман и Авен остаются акционерами LetterOne, которой принадлежит крупный пакет VEON, контролирующей Kyivstar. По данным раскрытия Kyivstar Group, LetterOne владеет 45,46% VEON; доли Фридмана и Авена в самой LetterOne составляют около 37,86% и 12,13%. Но LetterOne не находится под санкциями, а санкционные владельцы формально не участвуют в управлении VEON и Kyivstar. Поэтому санкции останавливаются на уровне физических лиц и не распространяются дальше по цепочке собственности.

Украинские правоохранители первоначально пошли гораздо дальше. В 2023 году были арестованы 47,85% корпоративных прав Kyivstar в рамках производства, связанного с Фридманом. Но в ноябре 2024 года этот арест был снят. В результате получилась конструкция, при которой Украина санкционировала людей, чей капитал стоит в верхней части цепочки владения крупнейшим мобильным оператором страны, но сам актив и контролирующие его промежуточные структуры остались вне санкционного режима.

Сам по себе такой подход можно объяснить корпоративным правом. Но зачем тогда Украина требует от других государств пользоваться значительно более широкой логикой. Если европейская компания продолжает работать в России через отдельное юридическое лицо, Киев справедливо указывает, что экономический эффект от такой деятельности важнее формального разделения компаний. Если российские миллиардеры прячут собственность за фондами, холдингами, трастами и миноритарными пакетами, Украина требует от партнеров выяснять реального бенефициара. Но в чувствительных украинских активах вдруг начинает доминировать противоположная философия: если между санкционным человеком и активом есть несколько юридических этажей и контроль формально не преодолел необходимый порог, вопрос считается решенным.

ЮГОК показывает еще одну разновидность той же проблемы — непрозрачность собственности. В 2007 году структуры Lanebrook, связанные с Evraz Романа Абрамовича и его партнеров, купили около половины Южного горно-обогатительного комбината. В 2017 году входившая в Evraz “Металлотехника”, владевшая 25,8% ЮГОКа, формально вышла из состава акционеров, однако дальнейшая структура этого пакета стала значительно менее прозрачной. Даже после начала полномасштабной войны в наблюдательном совете ЮГОКа оставались многолетние менеджеры структур Evraz; кадровые перестановки продолжались уже летом 2022 года. Роман Абрамович находится под украинскими санкциями с октября 2022 года.

Именно поэтому история ЮГОКа важна независимо от того, кто сегодня формально записан владельцем каждой отдельной акции. Если экономический интерес Абрамовича и его партнеров исчез, публичная цепочка перехода такого крупного промышленного актива должна была бы давать на это простой ответ. Если же он сохранился через промежуточные структуры, возникает тот же вопрос, что в случаях Райффайзена и Kyivstar: где заканчивается санкция против человека и начинается фактическая неприкосновенность его экономического интереса?

Все эти истории юридически различаются. У Райффайзена есть материнская австрийская банковская группа и российская “дочка”. В Kyivstar — несколько уровней владения между санкционными миллиардерами и украинским оператором. В ЮГОКе — многолетняя и непрозрачная история изменения структуры акционеров. Но политически они складываются в один и тот же рисунок: чем крупнее, сложнее или чувствительнее актив, тем больше появляется оснований трактовать санкции максимально узко.

Именно здесь Украина начинает проигрывать собственный спор с Европой. Киев постоянно сталкивается с тем, что государства ЕС требуют исключений для своих банков, энергетических компаний, промышленников или связанных с ними российских миллиардеров. Австрия защищала Райффайзен. Венгрия и Словакия неоднократно добивались смягчения санкционных решений. Сейчас Франция вместе со Словакией добивается исключения Алишера Усманова из европейского санкционного списка, из-за чего в сентябре 2026 года ЕС пришлось временно продлевать действующие персональные санкции всего на неделю вместо обычного согласования нового срока.

Главный аргумент Украины в таких спорах всегда был чрезвычайно сильным: санкции теряют смысл, если каждая страна начинает делать исключение для того бизнеса, который важен именно ей.

Но этот аргумент работает только при симметричном подходе. Трудно требовать от Вены жертвовать интересами RBI, если сама Украина сохраняет RBI контроль над крупным украинским банком. Сложнее объяснять партнерам, почему промежуточные холдинги не должны защищать российских собственников от санкций, если аналогичная корпоративная дистанция становится главным аргументом вокруг Kyivstar. Еще сложнее требовать полной прозрачности российских активов в Европе, когда судьба крупного пакета стратегического украинского промышленного предприятия, много лет связывавшегося со структурами санкционного российского миллиардера, остается неочевидной.

Sense Bank поэтому важен не как исключительный эпизод, а как уже существующий контрпример. Украина продемонстрировала, что способна отделить санкционного собственника от системно важного бизнеса, не уничтожая сам бизнес. Банк продолжил работать, клиенты сохранили счета, финансовая система не рухнула.

После этого разговор о Райффайзене нельзя свести к тому, что банк слишком большой, слишком полезный или слишком тесно встроен в украинскую экономику. Именно такими активами государству и приходится заниматься наиболее аккуратно. Вопрос заключается в другом: применяется ли один и тот же принцип к собственности независимо от того, стоит за ней российский олигарх, крупная европейская группа или компания, имеющая сильных западных защитников.

Расследование Grizzly лишь возвращает эту старую проблему на поверхность. Даже если оставить за скобками наиболее тяжелые обвинения авторов отчета, остается бесспорный факт: в сентябре 2026 года российский Райффайзен продолжает существовать, а его австрийская материнская группа одновременно контролирует крупный и прибыльный банк в Украине.

Четыре с половиной года войны превращают такую ситуацию из временной аномалии в элемент системы. Именно система исключений становится для Украины наиболее дорогостоящей. Не столько из-за каждого отдельного Райффайзена, Kyivstar или ЮГОКа, сколько потому, что она размывает главный принцип, на котором Киев строит всю свою внешнюю санкционную дипломатию: российские связи должны оцениваться по существу, а не по удобной юридической форме.

Нельзя бесконечно требовать от партнеров играть по гамбургскому счету, сохраняя для собственных сложных случаев отдельное меню.