Заголовок, конечно, провокационный. Он построен так, чтобы ударить сразу в две чувствительные точки: с одной стороны, в европейскую память о фашизме и Холокосте; с другой — в современную украинскую идентичность, которая сегодня формируется в условиях войны против России. Но именно поэтому этот заголовок нельзя просто отмахнуть как “враждебный” или “пророссийский”. Он ставит неприятный, но важный вопрос: как демократическое государство, с президентом еврейского происхождения и без сильной электоральной ультраправой партии, приходит к государственному чествованию фигуры, связанной с фашизоидной традицией XX века?

Ответ не сводится к простой формуле “Украина стала фашистской”. Это было бы грубым и ложным выводом. В стране нет фашистской диктатуры, нет массовой партии фашистского типа у власти, нет тоталитарной корпоративной системы, нет официальной идеологии расового превосходства. Более того, организованные ультраправые в Украине остаются электорально слабыми: они не смогли превратиться в самостоятельную большую парламентскую силу.

Но из этого не следует, что с политикой памяти всё в порядке. Проблема не в захвате государства ультраправыми. Она тоньше: элементы ультранационалистического исторического пантеона постепенно становятся частью официального государственного ритуала. И это происходит не вопреки слабости ультраправых, а отчасти именно благодаря ей. Когда радикальные националисты слабы как партия, их символы могут быть поглощены мейнстримом — президентами, парламентами, государственными институтами, медиа и патриотической частью гражданского общества. В результате крайне правые проигрывают выборы, но часть их исторического языка выигрывает битву за память.

Французский текст справедливо обращает внимание именно на этот парадокс. Андрей Мельник не является нейтральной фигурой украинской истории. Он был лидером ОУН-М — одного из крыль Организации украинских националистов после раскола 1940 года. Эта организация принадлежала к радикально-националистической, авторитарной и антилиберальной политической традиции межвоенной Европы. Её история связана с коллаборацией с нацистской Германией, антисемитизмом, насилием против поляков и евреев, а также с борьбой за украинскую независимость против польского, советского и немецкого господства. Все эти элементы существуют одновременно. Нельзя оставить только последний и вычеркнуть остальные.

Именно здесь возникает главная моральная проблема. Когда государство перезахоранивает такую фигуру с почестями, оно фактически выбирает, какие стороны биографии подчеркнуть, а какие оставить в тени. В официальной речи Мельник предстает прежде всего как “борец за независимость” и “выдающийся украинец”. Но для польской, еврейской и части украинской левой памяти эта фигура не может быть отделена от истории ОУН, от европейского фашизма, от нацистской оккупации и от насилия против гражданского населения.

Это не значит, что украинцы не имеют права на собственную антиимперскую память. В конце концов, отечественная история XX века — это история уничтоженной государственности, Голодомора, сталинского террора, депортаций, русификации, войн, оккупаций и борьбы за независимость. Нельзя требовать от нас отказаться от памяти о сопротивлении только потому, что Россия цинично использует тему “украинского фашизма” для оправдания агрессии. Но именно по причине, что российская пропаганда злоупотребляет этой темой, украинская политика памяти должна быть особенно точной, честной и ответственной.

Можно и нужно говорить о борьбе за независимость. Но нельзя превращать всех, кто боролся против Москвы, в безусловных героев. Антисоветская позиция сама по себе не очищает от фашистской идеологии, антисемитизма или участия в насилии. Если критерием героизации становится только то, что человек был против России или СССР, то государственная память становится не исторической, а мобилизационной. Она перестает различать свободу и авторитарный национализм, антиколониальную борьбу и этническую исключительность, независимость и культ силы.

Особенно важно не сводить этот процесс только к “крайним правым”. В украинском случае главными проводниками подобной политики памяти часто оказываются не маргинальные ультраправые группы, а гораздо более широкий мейнстрим: госинституты, олигархические медиа, партии власти, часть либерального гражданского общества и националистические ветеранские сети.

Здесь стоит вспомнить понятие “трансформизм”, которое Антонио Грамши использовал для описания способности правящих элит поглощать идеи и кадры своих оппонентов, не меняя при этом социальной структуры власти. В украинском случае это проявляется в том, что олигархическая политическая система может брать у националистов символы, язык и исторический пантеон, но не брать на себя ни их целостную идеологию, ни их политическую организацию. Символы включаются в государственный ритуал, а реальная власть остается у совсем других групп.

Украинские олигархи типа Ахметова, Пинчука или Коломойского конечно же никакие ни националисты. Их сила — не в идеологической доктрине, а в контроле над медиа, партиями, финансовыми потоками, регионами присутствия их бизнеса и доступом к государству. После 2014 года, а особенно после полномасштабного вторжения России, патриотический язык стал почти обязательным языком публичной политики. Для олигархических и постолигархических элит это оказалось удобным и сравнительно дешевым ресурсом легитимации.

Переименовать улицу, провести церемонию, произнести речь о “борцах за независимость”, поддержать новый пантеон героев — намного дешевле, чем проводить глубокую социальную реформу, ограничивать власть крупного капитала, строить справедливую налоговую систему, защищать трудовые права или создавать инклюзивную республиканскую модель гражданства. Символический национализм стоит мало, но дает много: он защищает власть от обвинений в недостаточном патриотизме и позволяет говорить от имени нации, не меняя отношений собственности и власти.

Поэтому вопрос не в том, “захватили ли ультраправые Украину”. Вопрос: почему государство, которое не является фашистским, всё чаще использует элементы исторического репертуара радикального национализма? Почему фигуры, которые должны оставаться предметом сложного и критического исторического разговора, превращаются в объекты государственного почитания? И почему такая память часто вытесняет другие украинские традиции — демократические, социалистические, еврейские, русскоязычные, крымскотатарские, многоэтнические?

В украинской истории есть не только ОУН. Есть Иван Франко и Леся Украинка. Есть украинские социалисты и республиканцы. Есть боротбисты и национал-коммунисты революционной эпохи. Есть традиция антиимперского, но не этнически исключительного украинства. Есть память о евреях Украины, о поляках, о крымских татарах, о русскоязычных украинцах, о рабочих движениях, о диссидентах, о тех, кто боролся за свободу без фашистского душка и без культа моноэтноса.

Но эта традиция часто оказывается менее удобной для государства. Она сложнее. Она требует говорить не только о внешнем враге, но и о социальной справедливости, правах меньшинств, ответственности элит, насилии внутри собственной истории. Националистический пантеон проще: он предлагает ясную вертикаль героев, мучеников и врагов. В условиях войны такая простота эмоционально понятна. Но именно поэтому и опасна.

Более сбалансированная политика памяти должна выглядеть иначе. Украина имеет право возвращать останки исторических деятелей и говорить о борьбе за независимость. Но государственная церемония не должна превращаться в безусловную канонизацию. В случае Мельника честная формула должна была бы звучать примерно так: это важная, но глубоко противоречивая фигура украинской истории; его деятельность связана как с борьбой за государственность, так и с авторитарным национализмом, нацистской коллаборацией и историей насилия, которую нельзя замалчивать.

Такой подход был бы сильнее. Он показал бы, что мы способны защищать себя от российской агрессии, не отдавая свою память радикальному национализму. Он позволил бы одновременно противостоять кремлевской пропаганде и честно говорить о темных страницах собственной истории. Он открыл бы пространство для более широкой украинской идентичности — гражданской, демократической, многоязычной и многоэтнической.

Именно поэтому “Государственные похороны фашиста в нефашистском государстве” нельзя просто принять, но нельзя и просто отбросить. Он слишком резок, но указывает на реальную проблему. Украина не является фашистским государством. Но такое государство тоже может совершать опасные символические жесты. Может, не меняя своего политического режима, отмывать фигуры и символы, которые должны оставаться предметом критического анализа, а не государственного поклонения.

И ключевая проблема здесь: какую Украину строит её политика памяти: узкую этнонациональную Украину, как некоторые критики ее именуют, “землянки УПА” или широкую гражданскую Украину, способную вместить в себя весь непростой спектр собственной истории.

И если Украина хочет быть частью демократической Европы не только геополитически, но и морально, ей придется научиться делать то, что трудно дается всем нациям в состоянии войны: отличать память о сопротивлении от культа тех, кто сопротивлялся во имя тоталитарного будущего.