Есть один довольно неприятный вопрос, который украинская языковая политика предпочитает не замечать. На каком языке украинская власть разговаривает сама с собой?

Не президент с гражданами в вечернем обращении. Не министр с журналистами. Не депутат с трибуны Верховной Рады. Не чиновник, включивший камеру телефона.

А председатель Верховного суда — со своим доверенным лицом. Депутат — с человеком, от которого ждёт деньги. Высокопоставленная сотрудница Офиса президента — с близким знакомым. Политический лидер — с депутатом, когда обсуждает правильные голосования. Сотрудники спецслужб — друг с другом, когда посреди Киева дело доходит до оружия.

И тут возникает картина, сильно отличающаяся от той Украины, которую мы видим по телевизору.

Название этого текста намеренно грубое. Разумеется, украинский язык не является “языком быдла”. Речь о другом: почему государственная политика создала такую конструкцию, при которой украинский оказывается прежде всего языком обязательного публичного поведения — языком тех, кого можно заставить соблюдать правила, — тогда как большая часть элиты в своей внутренней коммуникации продолжает совершенно естественно пользоваться русским?

И если посмотреть на последние пять лет, вопрос перестаёт выглядеть совсем уж провокационным.

Украинизация начинается с кассира

Хорошей точкой отсчёта является январь 2021 года. С 16 января вступила в силу статья 30 закона о государственном языке: обслуживание потребителей должно осуществляться по-украински. Требование распространяется не только на магазины и кафе, но и на банки, аптеки, медицинские, образовательные и другие услуги. Другой язык допускается в персональном общении по просьбе клиента.

Это важный рубеж. Украинизация перестала быть главным образом историей про государственные документы, телевидение или парламент и вошла в повседневную жизнь.

А дальше зона регулируемого языка постепенно расширяется. 1 сентября 2026 года офис языкового омбудсмена сообщил почти идеальную для нашего сюжета историю. Председателю ОСББ в Черкасской области объявили предупреждение за использование недержавного языка в рабочем Viber-чате с жильцами. Логика государства проста: ОСББ является юридическим лицом, председатель выполняет служебные обязанности, следовательно, рабочая коммуникация должна осуществляться на украинском. При повторном нарушении возможен штраф.

То есть государство дошло уже до языка, на котором председатель товарищества жильцов переписывается с соседями.

Запомним эту точку.

Потому что теперь откроем несколько других чатов и разговоров. Только уже не председателей ОСББ.

Председатель Верховного суда

Весной 2023 года НАБУ и САП опубликовали записи по делу тогдашнего председателя Верховного суда Всеволода Князева. Следствие обвиняло его в получении неправомерной выгоды; сам факт виновности, разумеется, определяется судом.

Для нашего сюжета содержание уголовного дела даже вторично. Интересен язык.

На записях Князев и его собеседник совершенно естественно говорят по-русски.

Обсуждаются деньги, сроки, другие “кейсы”, Жеваго, Коломойский. Собеседник спрашивает, когда привезти оставшиеся деньги. Князев отвечает:

“Давай не сейчас…”

Потом разговор продолжается вокруг других дел: “Ну давай, мы так и договаривались”.

Перед нами в тот момент не пенсионер из Харькова и не продавщица районного магазина.

Это председатель Верховного суда Украины.

Украинский — безусловный язык учреждения, судебных документов, официальных мероприятий и государственной коммуникации.

Но внутренний язык человека, стоящего тогда на вершине судебной системы, когда микрофон вроде бы выключен, — русский.

“Мы же партия власти”

Ещё раньше, в 2021—2022 годах, НАБУ записывало депутата Киевсовета от “Слуги народа” Владислава Трубицына.

На скрытых записях обсуждались МАФы, отношения городской власти с Банковой, влияние Офиса президента. По версии следствия, дело касалось неправомерной выгоды.

И опять русский.

Одна из наиболее характерных реплик:

“У нас золотая акция, мы ж партия власти пока ещё”.

Трубицын продолжает рассуждать о том, почему его группе трудно “вставить палки в колёса”. В другом месте обсуждается, кто “курирует” вопросы со стороны Офиса президента.

Снова получается почти лабораторный эксперимент.

Публичный “Слуга народа” существует на украинском. А язык внутреннего разговора представителя партии власти о том, как именно устроена власть, оказывается русским.

“Я в Харьков не верю, Мустафа”

Ещё чище история народного депутата Андрея Одарченко.

В 2023 году прокурор САП зачитывал и воспроизводил в суде записи его разговоров с тогдашним руководителем Госагентства восстановления Мустафой Найемом. Позднее Одарченко был осуждён ВАКС по делу о попытке подкупа Найема криптовалютой; сам депутат покинул Украину.

Но снова послушаем не фабулу уголовного дела, а человека.

“Я в Харьков не верю, Мустафа”.

Дальше Одарченко рассуждает о России, США, Иране, Китае и перспективах войны.

Весь этот совершенно непубличный политический разговор идёт по-русски.

Особенно интересен здесь социальный контекст. Перед нами народный депутат Украины, член парламентского антикоррупционного комитета, университетский руководитель, представитель государственной элиты.

Но как только исчезает публичная сцена, исчезает и публичный языковой регистр.

Политический backstage в чистом виде

В январе 2026 года НАБУ опубликовало запись разговора, которую бюро связывает с лидером “Батьківщини” Юлией Тимошенко. По версии антикоррупционных органов, обсуждалась регулярная оплата депутатам за определённое голосование. Тимошенко обвинения отвергала и называла дело политическим.

Нас интересует опять же другое.

Разговор на русском. Не отдельное случайное слово и не суржик.

Нормальный свободный разговор двух людей, обсуждающих механизм парламентских голосований.

Женский голос, который следствие идентифицирует как Тимошенко, объясняет:

“Один раз в месяц…”

И далее:

“Мы платим десять за две сессии”.

Собеседник тоже отвечает по-русски.

Получается почти карикатурный контраст.

Верховная Рада — пространство украинского языка.

Законопроекты — по-украински.

Выступления политиков — по-украински.

Телекамеры — украинский.

А предполагаемое обсуждение того, как именно будут голосовать депутаты Верховной Рады, — русский.

Вот здесь уже возникает не вопрос о бытовом билингвизме. Возникает вопрос о двух языковых регистрах одного и того же политического класса.

Офис президента и “Форрест Гамп”

Летом 2026 года появился, пожалуй, ещё более показательный материал.

НАБУ опубликовало записи в рамках операции “Форрест Гамп”. Среди фигурирующих в материалах следствия оказалась тогдашняя заместитель руководителя Офиса президента Ирина Мудра и бывший депутат и застройщик Максим Микитась. Само НАБУ сообщало о расследовании предполагаемой преступной организации, рейдерских захватах активов и операциях через государственный банк.

Мудра впоследствии публично отвергала наиболее тяжёлые утверждения Микитася, в частности заявила в суде, что никогда не получала от него упоминавшиеся на записи четыре миллиона долларов.

Но с языком спора практически нет.

На опубликованных разговорах Мудра и Микитась говорят по-русски. Это отдельно отмечали СМИ, публиковавшие запись.

В одном из диалогов обсуждается безопасность телефонов и возможное наблюдение. В другом — НАБУ и САП. В материалах есть разговоры о людях из высшей политической и финансовой власти.

То есть мы снова попадаем именно туда, куда обычного гражданина никогда не пускают: во внутреннюю коммуникацию верхнего этажа государства.

И слышим русский.

Не в 2005 году.

Не при Януковиче.

А в 2026-м.

После четырёх лет полномасштабной войны.

После нескольких лет интенсивнейшей украинизации государственного и публичного пространства.

Когда СБУ встречает ГУР

И, наконец, почти гротескный эпизод сентября 2026 года. В Киеве произошёл вооружённый конфликт между представителями отдельных подразделений СБУ и ГУР. “Украинская правда” получила видео столкновения, “Цензор” опубликовал другие кадры; позже ГБР начало расследование.

На одной из записей две группы силовиков выясняют отношения.

Без трибуны. Без телесуфлёра. Без необходимости правильно выглядеть перед обществом.

И разговаривают между собой по-русски. Это хорошо слышно на распространённом видео и отдельно отмечалось при его публикации.

Причём ситуация настолько эмоциональная, что здесь особенно трудно предположить сознательный выбор языка.

Человек в момент, когда напротив него стоят вооружённые люди и через несколько секунд могут прозвучать выстрелы, обычно не думает:

“А на каком языке мне сейчас правильнее сформулировать мысль?”

Он говорит на том языке, который первым приходит в голову.

И это, возможно, один из самых интересных языковых тестов вообще.

Так что же произошло?

Возможно, мы привыкли неправильно измерять украинизацию.

Опросы спрашивают:

“Какой язык вы считаете родным?”

“На каком языке вы предпочитаете общаться?”

“К какой национальности себя относите?”

После 2014-го и особенно после 2022 года ответы на подобные вопросы радикально изменились.

Но это прежде всего ответы о самоидентификации.

А идентичность во время войны способна измениться очень быстро.

Автоматический язык внутреннего общения меняется значительно медленнее.

Поэтому куда интереснее не спрашивать чиновника, какой язык он считает родным, а посмотреть, на каком языке он разговаривает, когда не знает, что его слушают.

И здесь за пять лет перед нами проходят Трубицын, Князев, Одарченко, Тимошенко, Мудра с Микитасем, сотрудники спецслужб.

Разные поколения.

Разные происхождения.

Разные политические группы.

Разные институты.

Общее одно: русский совершенно спокойно существует внутри тех слоёв общества, которые публично функционируют практически исключительно на украинском.

Язык витрины и язык подсобки

Вот поэтому проблема значительно сложнее привычного спора “украинский или русский”.

Государство действительно смогло практически полностью украинизировать свою витрину.

Украинский стал языком президента, правительства, парламента, государственных сайтов, официальных документов, телевидения, образования и обслуживания.

И это огромное историческое изменение.

Но одновременно мог сохраниться другой слой.

Украинский — язык официального института. Русский — язык реальной сети

Украинский — когда депутат разговаривает с избирателем.

Русский — когда один участник политической системы разговаривает с другим о том, как она на самом деле работает.

Украинский — заседание Верховного суда.

Русский — разговор председателя Верховного суда с доверенным человеком.

Украинский — заседание Верховной Рады.

Русский — разговор о голосах в Верховной Раде.

Украинский — Офис президента.

Русский — разговор человека из Офиса президента с человеком из своего круга.

Конечно, этот набор записей нельзя превращать в статистику. НАБУ не проводит репрезентативную выборку украинской элиты. Антикоррупционные органы записывают определённых людей в определённых обстоятельствах.

Но для другого вывода репрезентативная выборка и не нужна.

Русский язык внутри украинского управляющего класса не умер.

Более того, опубликованные за последние годы записи показывают, что у части этого класса он остаётся совершенно естественным языком закрытой коммуникации.

И именно здесь история с председателем ОСББ приобретает почти символический смысл.

Государство приходит к человеку, управляющему многоквартирным домом, и объясняет ему, на каком языке он должен писать жильцам в Viber.

В это же время в опубликованных записях председатель Верховного суда, депутаты, люди из окружения президента и силовики совершенно свободно разговаривают между собой по-русски.

Формально противоречия нет.

Закон регулирует публичную и служебную сферу, а не частные разговоры. Но социально противоречие чувствуется очень хорошо.

Потому что возникает вопрос не о букве закона, а о власти устанавливать правила.

Одни устанавливают норму. Другие обязаны ей соответствовать.

Одним объясняют, как разговаривать в чате дома.

Других мы слышим только случайно — когда появляется запись НАБУ или включается камера наблюдения.

И выясняется, что люди, обладающие значительно большей реальной властью, живут в несколько другой языковой реальности.

Вот в каком смысле украинский рискует превратиться в “язык быдла”.

Не потому, что на нём говорит “быдло”. А потому, что языковые требования наиболее заметно работают только вниз по социальной лестнице.

Украинский становится языком правильного гражданина, правильного работника, правильного чиновника, правильного публичного поведения.

Русский же у части элиты остаётся языком, на котором можно снять галстук, выключить камеру и разговаривать со своими.

И если государство хочет, чтобы украинизация была не только успешной, но и социально убедительной, проблема здесь совсем не в том, что Князев, Мудра или кто-то ещё говорит дома по-русски.

Проблема начинается тогда, когда язык государства оказывается обязательным прежде всего для тех, кто находится внизу, а для находящихся наверху постепенно превращается лишь в ритуал официальной церемонии.

Пожалуй, именно это и стоило бы обсуждать вместо бесконечных отчётов о том, сколько процентов украинцев назвали украинский “родным”.